Восход солнца, пламенея, окрашивал небо красками вечности от розового до фиолетового. Свет от которых падал на волны моря и отражался сиянием этих цветов в волнах. Волны, словно свет солнца наполнял их силой движения, набрасывались на берег всё с большей силой.

На берегу между скалами и морем на песке спал мужчина, его выточенное мужественное лицо, наполненное покоем сна было прекрасным воплощением мифического олимпийского бога Зевса-громовержца. Фигура одновременно внушала чувство мощной силы и утонченной красоты пропорций: от крупных удлиненных ступней до тонкой талии и широких плеч, на который держалась колонна крепкой длинной шеи.
Ровное дыхание поднимало и опускало плоский рельефный живот, который и в расслабленности сна выдавал тренированность мышц и незаурядную выносливость его владельца.

Прибой спал глубоко и безмятежно, словно был частью этого огромного моря, вдыхая и выдыхая одновременно с приливами и отливами волн, он и был частью этой земной силы, сохраняющей или охраняющей скалы, волны, чаек и зелень прибрежной лесной поросли.
Раздался лай многочисленных собак и хлопок, похожий на выстрел — Прибой вскочил, словно не спал только что глубоко и умиротворенно. К нему приближалась группа мужчин с обнаженными торсами и в длинных шортах цвета хаки, военная подготовка ощущалась и в том как они двигались растянутой шеренгой, и в том, что ощущалась какая-то связанность движений всех этих людей в одно агрессивное наступление.
Прибой прищурившись — вынужден был смотреть против солнца — ожидал приближения группы. Его руки оставались без движения, живот оставался в спокойном движении дыхания, но что-то выдавало в нём готовность к отпору и одновременно соображения, что отпор не понадобится.

Но отпор понадобился через секунду — метко брошенный камень ударил бы ему в лицо, если бы он не уклонился в молниеносном движении , вызванном привычкой чувствовать нападение еще не видя его проявлений.

Его знали и шли именно за ним. Он это понял.
Утро продолжало расцветать цветком невинности и нежных объятий светом разгорающегося дня, а звероподобное неистовство человеческого противостояния повисло в воздухе и накалило пространство.

— Стой, где стоишь, — раздался крик мужчины из группы, — тебе теперь не вывинтиться со всеми моими «фунзю», «кунзю» и «сюдзю»..
— Думаете: «против лома — нет приема»? — прошептал Прибой так тихо, что казалось всё смолкло прислушиваясь. Во всяком случае те, кому предназначалось услышать — услышали.
— Ложись! Удобнее умирать лёжа… — проскрежетал один из группы.
— А вы оставайтесь стоя, мне так удобнее, детали видны лучше.
— Какие еще детали? — более тонкий тембр голоса выдавал молодого участника группы.
— Вашей глупости, конечно.
— Ты, Прибой, вместо того чтобы валить волной отсюда подальше, захлебнулся гордыней твоей японо-матери?
— Судя по всему, вы все познакомитесь с нею поближе и придете в стадию глубокого почитания японской матери, родившей то, о чем вы, похоже, слышали раз пришли сюда…
В воздухе витали ароматы морских испарений и ароматы сосен прибрежного леса.